Так он думал в начале, а кумовство у костра все разгоралось, товарищи его покидали; они, пожалуй, пойдут за Кумом.

Знал ли Кум его мысли? Верно знал: он лежал на полушубке брюхом вниз и сам пел Gaudeamus, а сам все смотрел на воду, будто чего-то ждал и ждал, потом вдруг крикнул Курымушке:

- Не зевай, не зевай!

А у воды совсем низко, будто катились-летели два чирка и прямо на Курымушку.

- Не зевай, - крикнул Кум, - так-так-так-вот-вот-вот... стре-ляй!

Курымушка выстрелил раз - промахнулся, два - чирок свалился в воду у самого берега. Сразу бросился и Курымушка и Кум к утке, у Курымушки руки не хватало достать, а Кум дотянулся и, подавая ему утку, сказал:

- Молодец, азият!

Обнял его вокруг шеи правой рукой и, повторяя "молодец азият", усадил его возле костра на полушубок.

- Ну, ребята, - сказал он, - кажется, ужин поспел, давайте-ка под утку, я сам гимназист, да из шестого класса.

Gaudeamus igitur

Juvenes dum sumus.

Все выпили, Курымушка тоже первый раз в своей жизни хватил и прямо целый стакан.

- Молодец, азият! - похвалил становой.

Тогда мало-по-малу Курымушке стала показываться та желанная теплая подушка в белой наволочке; еще он сопротивлялся; отталкивал ее, а она все наседала, наседала.

- Нет, нет! - крикнул он.

- Добирай, добирай! - кричал Рюрик, - мы без тебя сколько выпили, добирай!

Курымушка выпил еще, и подушка, огромная, белая, теплая, - сама легла ему под голову.

Хор пел:

Наша жизнь коротка

Все уносит с собой,

Наша юность, друзья,

Пронесется стрелой...

Только под вечер Курымушка проснулся и услышал голос Рюрика:

- Куда же ты, Кум, нас пьяных теперь повезешь?

- Ко мне на квартиру: мы там еще под икру дернем и спать, а утром вы по домам, и будто вы сами пришли и раскаялись.