Пьер Ламуль взобрался на стол и заорал, размахивая бутылкой.

— О ла, ла! Живее! Веселее! Хохочите так, чтоб в Москве слышно было!

Глядя на него, бешено замахал смычком румын, и вся толпа понеслась мимо, сталкиваясь, визжа и хохоча. Тогда Пьер Ламуль вдруг сделал знак, и зал погрузился во мрак.

Музыка умолкла, хохот и визг усилились. Но мгновенно опять все осветилось, и почти рядом с собою увидал банкир свою Терезу, страстно обнимающуюся с Морисом Фуко.

— Передышка, — крикнул он менее весело, чем кричал до сих пор, и все кинулись занимать столики.

— Идем сюда, — шепнула Тереза, и они сели вдвоем в углу за маленький столик.

— Старая дыня взбеленилась, когда я тебя обнял…

— Я могу выдать тебе расписку.

На белой стене появился вдруг раскланивающийся Чарли Чаплин. Люстры погасли, и под аплодисменты пирующих стал изощряться в ужимках прославленный киногений.

— Уговори его куда-нибудь уехать!

— Как же! Он жить без меня не может!

— Пошли его к черту!

— А черт разве даст мне в год 200 000 франков?

— О эти франки!

— Да! «О», когда они есть, и «ах», когда их нет!

— Неужели ты продажна, Тереза?

— Не для тебя! В тебя я влюблена, как 10 000 мартовских кошек!

— Почему только 10 000?

— Ну, двадцать тысяч. А как ты любишь меня?

Морис хотел страстно ответить ей и на секунду задумался, вспоминая, какое из животных всего влюбчивее.

Внезапно по зале пронесся возглас восхищения. Он взглянул на экран и замер от изумления. По пенистой дороге неведомого леса шла красавица… такая красавица… Но все исчезло, и явилась надпись:

«Инженер Симеон пробует новый трактор».

— Снова, снова, — раздались голоса, — повторите картину.

Вспыхнули слова: