Понедельник день суматошный. Одновременно приходится решать всё, что, начиная с четверга, от­кладывалось до будущей недели, плюс счета, звонки, курьеры, разная дребедень, или говоря иначе - про­блемы… Нет, Прохор Филиппович не любил поне­дельники. А то, что у него проблемы, главный по об­щественному транспорту понял, едва поравнявшись с проходной. Понял уже по тому, как насупившись, умолкли, возвращавшиеся с «ночной» ремонтники. Та же давящая тишина воцарилась и в бухгалтерии, куда Прохор Филиппович заглянул, неизвестно зачем. Во всяком случае, прежде он никогда этого не делал, хотя и считал финансовое звено любого хозяйства изначаль­но уязвимым, способным доставить цугундеру. Задав счетоводу, немолодой девушке с болезненным румян­цем, имени которой ГПОТ никак не мог запомнить, два-три пустых вопроса, он нехотя поднялся к себе. В приёмной Полина Михайловна что-то тихо говорила Селёдкину, перегнувшись к заму через старорежим­ное бюро. Её большие груди лежали на побитом, с за­сохшими пятнами чернил, сукне, а, согнутая в колене, ножка указывала каблуком узкой лодочки на люстру «Полинка - дрянь-баба…» - Прохор Филиппович каш­лянул, хмуро покосившись на обтянутый юбкой, зад секретарши и, не здороваясь, проследовал в кабинет.

Обычно по утрам, прихлёбывая крепкий чай из раскалённого стакана в мельхиоровом подстаканнике (Прохор Филиппович любил чтоб обжигало), он вы­слушивал доклад заместителя, по собственному его выражению - вприкуску. Этот распорядок установил­ся с тех самых пор, как товарищ Куропатка сменил на посту главного по общественному транспорту, товари­ща Маёвкина, идейного большевика, не позволявшего расслабиться ни себе, ни другим. Прежде, состоявший при старике Прохор Филиппович, уважая революци­онные традиции, пил кипяток с сахарином и из про­стой солдатской кружки. Полина Михайловна носила кожанку с косынкой, а чтобы чулочки «фильдеперс» или прочие буржуйские штучки… Представив «штуч­ки» секретарши, ГПОТ погладил было усы, но тут же опять помрачнел. В кабинет протиснулся Селёдкин.