Я срываюсь с места, даже, кажется, стукаюсь плечом

о Раздайбеду, подлетаю к пожарной машине. Надо отстегнуть закрепленный на крыше пеномеханический ствол и, не потеряв его, откинуть боковую крышку отсека, где, как в хозмаге, на полке стоят свернутые в рулоны шланги. Хватаю шланг, потом (что там кино о ковбойской ловкости!), держа за один конец, что есть силы швыряю рулон от себя по земле. Он должен размотаться! Должен, но завалился набок, змей проклятый! На полпути…

— Отставить! Повторим сначала!

Конечно повторим. Теперь полчаса — не меньше — повторять будем. Знаю я сержанта.

Даже занятия со штурмовой лестницей, когда надо лезть на четвертый этаж, когда если сорвешься — по чертежам не соберут, — так даже тогда легче, потому что наш начальник, капитан Андреев (тот, что меня в пожарники записал), делает все как-то интересно, с шуткой, с подходом. А сержант в который раз свое:

— Швидче работайте. Борьба с огнем — это прежде всего борьба за время.

К вечеру я так устаю, что едва держусь на ногах. Будь такое на гражданской работе — я наверняка имел бы три выходных, но крайней мере.

Вечером я пишу письмо Нине. Вру и сам верю, что летаю стрелком-радистом на громадном серебряном ракетоносце, что очень устаю, но предан душою и телом Военно-Воздушному Флоту. Иногда я отвлекаюсь от письма и тогда слышу, как Раздайбеда мучает баян. У сержанта что-то с музыкальным слухом. Может, даже и медведь на ухо наступил. Иначе чем объяснить, что Раздайбеда фальшивит даже в такой песне, как «Распрягайте, хлопцы, коней». Нашел что разучивать, где они сейчас, кони, которых надо распрягать?

— Слушай, Вася, а не забить ли нам серьезного «козлика»? — предлагает мне Витька Жигарев. Соломенный чубчик его старательно приглажен на лоб, золотая коронка задорно поблескивает. В руках у Витьки — деревянная коробка домино.

— Потом. Вот письмо допишу. — Я загораживаю ладонью строки о том, как в последнем полете удачно стрелял из турельного пулемета, и о всяких других военных подвигах…