— Письма — это ерунда, — убежденно заявляет Жигарев, — главное — личное общение. Понял?

А что, наверное, он прав? Что-то не очень Нину мои письма трогают. Потому и «взялся» я за подвиги.

Витька Жигарев — самый развеселый человек на свете. И к тому же парень мыслящий. В окружной газете он в военкорах ходит, а месяца два назад даже на сборы ездил. Он сам говорит, что, если бы не автодело, стал бы журналистом. А шофер он отменный. Экстра-класса. До армии таксистом работал. Нашу красную машину Витька содержит в образцовом порядке. Сержант знает об этом не хуже нас, потому и прощает иногда Жигареву его остроты. Есть, правда, и у нашей машины один недостаток — за последнее время что-то плохо включается высшая передача. И в такие минуты я слышу, как скрежещет железо, и Витькина шея становится багровой от натуги.

— А чтоб тебя разорвало и прихлопнуло! — всегда одинаково ругается Жигарев и все же включает передачу. Жигарев говорит, что машине нужна «капиталка», что свое она отбегала. Раз Жигарев говорит, значит, так и есть.

Во время полетов мы лежим возле машины на траке. Сержант обычно спит, положив крупную голову на вытянутую руку. Мы с Витькой по очереди дежурим — поглядываем на взлетную полосу.

— Слушай, Вить, а когда-нибудь здесь бывали пожары?

— Чудак! Конечно бывали. В прошлом году в совхозе рожь загорелась…

— Я не об этом. Самолет когда-нибудь горел?

Сержант приподнимает голову и сердито смотрит в мою

сторону. Разве я сказал что-нибудь не так?

— Нет. Такого не бывало, — отвечает Жигарев. — Пусть себе еще сто лет летают, а мы спать будем. Верно, товарищ сержант?

Этого Раздайбеда вроде бы и не слышит. Поворачивает голову, принюхивается.

— Пестов! Проверьте кран закрытия бромэтиловой установки, что-то травит вроде.