Примерно неделю спустя, ранним июньским утром, гудящим от пчел, Епифанцев по привычке пошел побродить с этюдником. Пробравшись сквозь плотные заросли молодого березнячка, он вынырнул на аккуратную круглую прогалинку и зажмурился от ударившего прямо в глаза солнца.

— Ты чего же это, ровно молодой, за мной подглядываешь?! — вдруг раздался озорной голос и художник увидел Клаву, шутливо замахнувшуюся на него косой. Действительно, он застал девушку врасплох. Она косила на потайной полянке в лифчике и коротко подоткнутой юбке, прикрыв голову от щедрого солнца косынкой.

— Вот напугала, дура-баба! — в тон ей огрызнулся Епифанцев. — В самом деле зарежешь, разбойница!

— А я не баба… Все корят, что до сих пор в девках хожу… — совершенно серьезно сказала Клавдия, не делая ни малейших попыток прикрыться и обтирая обзелененое травяным соком лезвие косы.

— Чего ж так? — осведомился Епифанцев. — Или на белом свете парней не осталось?

— Парней хватает… Плохих-то вон — навалом. Пятачок пучок даже не в базарный день… А мне вот хорошего хочется… Остальным бы только лапать да вон, вроде тебя — подглядывать…

— Да не подглядывал я… Ей-богу… — залепетал пристыженный художник. — Я через березнячок шел напрямую на Грибово. Вот на тебя и наскочил нечаянно. А ты чего ж тогда не прикроешься? — не удержавшись, съязвил он.

— А чего, от меня убудет? Смотрите — ну и смотрите! — дернула она плечом и снова принялась косить.

Епифанцев завороженно следил за вспыхивающей в ее руках всякий раз на замахе косой, смотрел на белые открытые плечи Клавдии, чуть порозовевшие от загара. Мокрая от пота спина ее тоже мягко отсвечивала на солнце.

Некоторое время Клава косила, не оборачиваясь. Потом остановилась и вернулась к кустам, где в кошелке у нее лежал брусок для точки. Сильными четкими ударами она стала отбивать косу.