— Ну, все смотрите? — спросила она.

— Смотрю… — честно признался Епифанцев. — На тебя смотрю… Красивая ты, Клава. Знаешь… — чуточку смущенно хмыкнул он. — Мне все это нарисовать хочется: лужок этот в цветах, и березнячок… Видишь, как лучи в нем играют? Словно струны солнечные натянуты? И тебя, конечно. Вот так как есть — с косой, и с подоткнутым подолом…

— Ишь, чего захотели! — отмахнулась Клавдия. — Трава-то, она ждать не будет… Как-нибудь другим разом! — И опять принялась за свое серьезное дело.

…Епифанцев пришел на тот самый взгорок, где впервые увидел Клавдию, с уже почти готовым этюдом к картине, которую про себя называл «Доярки обедают». Тень и свет на этюде так хорошо контрастировали с бело-черными живыми пятнами сонно, но безостановочно жующих возле него ярославок. Он осветил яркое желтое пятно клавиной кофточки на зеленом и прописывал небо. Сегодня было оно хорошим — глубоким, с рельефно вылепленными облаками. На той стороне Волги меж небом и землей протянулась из лиловато-розовой тучи тонкая кисея дождя.

Увлеченный работой он не услышал, но обостренным чутьем уловил, что за его спиной остановилась женщина. На него пахнуло чистым запахом молодого тела, парного молока и теплого навоза.

— Красиво-то как… — протяжным удивленным голосом произнесла она совсем по-детски, и Епифанцев, не оборачиваясь, понял, что это — Клава.

А она, движимая властно-влекущим, но непонятным ей самой чувством, протянула руку и бережно притронулась к яркому желтому пятну кофточки на холсте. — А это? Да неужто — я?

— Осторожней, размажешь! — предупредил Епифанцев. — Краска совсем свежая.

Клавдия испуганно отдернула руку и медленно поднесла к глазам палец, слегка, самую чуточку запачканный краской, вроде того, как остается тончайший след от пыльцы, если прикоснуться к крылу бабочки.

— Красиво… — утвердительно сказала она и вздохнула.

— Еще не готово… — объяснил Епифанцев. — Это еще набросок, подготовка к настоящей картине. По-нашему называется: этюд.