— Этюд… — повторила, запоминая незнакомое слово, Клавдия. — А картина когда будет?

— А вот еще материала наберу, тебя напишу покрупнее, подружек твоих. Лица, главное, закрепить мне надо, а остальное — проще, по памяти доделаю. По другим этюдам…

И Епифанцев, склонив голову на бок, пригляделся к собственной работе, словно бы со стороны.

Темно-коричневая пашня и зеленая трава — это были вечные краски земли, с вечным же куполом промытого голубого неба, опрокинутого над нею — вечные краски той неповторимой пронзительной чистоты и силы, которые всю свою жизнь пытались постичь великие художники до него, и будут стремиться постичь и закрепить на холстах после… Да так и умирают, не постигнув…

А румяные щеки Клавдии, невесомое облачко ее теплого молочного дыхания, солнечная желтизна ее кофточки — все это были краски молодости, так же вечно вспыхивающей, уходящей и снова возвращающейся на эту землю, чтобы было кому смотреть на эту красоту земную, чтобы было кому ощущать тягу неистребимой любви к жизни…

… — Время было голодное, но такое, Клава, знаешь, веселое… — рассказывал Епифанцев. — Все надеждами жили мир перевернуть. И художники тоже. Я, помню, натурщице своей мороженой брюквой один раз заплатил — больше ничего не было.

— Натурщице — это как? — наморщила лоб Клавдия.

— Ну, это чтобы лучше тело написать, приходят к художникам люди по специальному договору, мужчина там или женщина, и их в нужном положении, в позе потребной и рисуют. Непростая работа, особенно — когда натура обнаженная требуется.

— Обнаженная — это что, голяком? — угрожающе спросила Клава.

— Да. Только тогда все мышцы хорошо видны, весь рельеф тела.

— Голых рисуете — за деньги?!

— Ну, не всегда, не всегда, успокойся ты. Вон художник Рембрандт свою жену Саскию рисовал или еще… великий мастер был — Сальватор Дали. Так он на всех картинах свою Галу рисовал. С молодости — и до конца.