— Я не в курсе. Подсчетами не занимаюсь.

— Когда Вы порываете с мужчиной, это похоже на то, как мы хороним близких и как бы умираем вместе с ними?

— Зависит от контекста. Иногда, наоборот, бывает очень оздоравливающий процесс.

— Что Вам всего мучительнее наблюдать в людях?

— Многое. С годами я все больше ценю бережное отношение людей друг к другу, и мне все отвратительнее любые формы небрежности во взаимоотношениях.

— Одни мудрецы рекомендуют ежедневно думать о смерти, другие — не помнить о ней. Какой совет Вам по душе?

— Я думаю, что это очень интимно. Человек может готовиться, но не быть готовым, и наоборот.

— Вообразите, что завтра Вы умираете в полном сознании. Вы будете протестовать, возмущаться, бояться?

— Нет, погорюю только немножко. Соберусь, чтобы отчитываться о здешнем.

— А когда будете отчитываться, чего будет жальчее всего оставлять, кроме детей?

— Кроме детей, ничто другое не имеет значения. Если только не живы родители…

— Вы помните какую-нибудь строфу Вашего стихотворения, которым гордитесь?

— Я помню много своих стихов.

— Прошу вас, прочтите одно.

— Нет-нет, не буду. В этом есть специальный налет театральности, сейчас это неуместно.

— Когда мы будем прощаться, Вы поставите в своей книге „галочку“ на стихотворении, которое Вам больше всего нравится?

— Нет уж, сами ставьте все „галочки“, какие найдете нужным. Конечно, есть стихи, которые я особенно ценю, но это не есть важно.

— Вы уравновешенный человек?

— Нет, очень неуравновешенный.

— В чем это выражается?

— Ну, мне до чрезвычайности мало знакомо ощущение внутреннего покоя. Сколько живу, столько борюсь за завоевание крошечных участочков, где бы была какая-то зона покоя. Все это так трудно достижимо.