— Вам вполне достаточно, что Вы связаны, перемешались, извините, с какими то очередным возлюбленным? Одинокой Вы себя не чувствуете?

— Это не имеет значения. Есть какая-то доля одинокости, но это давнее. Мне давно даже комфортно, когда я одинока. Это высокая радость.

— Я думаю, что Вы меня обманули. Вы не хотите поставить в своей книжке „галочку“ возле любимого стихотворения, потому что не знаете, какое любимое. Многие поэты жаловались, что им стыдно писать, когда есть великие, как Пушкин или Блок… Это мешает.

— Мне никто не мешает. Мне все помогают.

— Вы никогда не равнялись на великих?

— Нет, никакого равнения я не соблюдала.

— Все же, кто Вам кажется самым совершенным поэтом?

— Я считаю, что не может быть совершенного поэта. Поэт — это само несовершенство. Тем более, еще живущие.

— А гениальные бывают живущие? Назовите кого-нибудь.

— Ахмадуллина, только что исчезнувший Бродский. Нет-нет, их, конечно, не очень много.

— Кроме названных, Вы можете назвать всех великих русских поэтов этого столетия?

— Что, у нас экзамен? Ну, ладно. Пастернак, Мандельштам, Цветаева.

— Можете вспомнить какую-нибудь строчку Мандельштама?

— Помню, и не одну. Довольно много.

— Пожалуйста, произнесите.

— Ну, оставьте. У нас не экзамен.

— Скажите, Вы поэтесса, или Ваше призвание в том, чтобы родить еще несколько детей?

— Как захотим, так и сделаем.

— Бог о Вас заботится?

— Черезвычайно. Многажды. Это тонкие вещи, о них не хочется говорить. Но я всегда помню об этом.

— Вы читали „Розу мира“ Даниила Андреева?

— Перелистывала. Многое у меня утекает между пальцами, и я немножко не поспеваю. Мой старший сын подхватывает быстрее, чем я, и если он охватил, то у меня есть обманное впечатление, что это я прочитала, обдумала…