— Есть ли какая-то идея Вашей жизни, вокруг которой собирались бы факты Вашей биографии?

— Как учили в школе, идея гуманизма.

— А чем отличается Толстой от Достоевского — это ведь тоже школьное?

— Пустое… Слушайте, я могу поимпровизировать, но только к чему это в нашем разговоре?

— Его Величество Случай как-нибудь влиял на вашу жизнь?

— Если помнить о существовании Бога и дьявола, то случаю места уже не остается.

— Что бы Вы захотели спасти в пожаре жизни, если бы нужно было начать жить сначала?

— Если не считать детей, то гитару. Двадцать лет назад я этого не знала. Это та корова, которую фермерша должна схватить и вынести.

— Книгу Майи Плисецкой Ваш сын держал в руках?

— Я держала. Далеко в чтении не зашла, но первую главу пролистала с симпатией. Я думала, что там все иначе. Мне попадались фрагменты далеко не литературные. А что не есть литература, меня отталкивает. Я не люблю ни мемуаров, ни публицистики, ни многое другое, я не поклонник газет. А первую главу Плисецкой держу в памяти.

— Вам звонили знаменитые люди, хвалили Вас и просились к Вам на концерт?

— Да, конечно. Хочу обойтись без имен. Ни к чему. Моя жизнь чуть-чуть фермерская, чуть-чуть лесная, экзотичная. И потому московский общепринятый богемный словарь и словарь имен — это без меня.

— А лет через двадцать Вы не захотите написать, как Вы жили, не напишете прозу? Глядишь, и начнут Вам подражать?

— Думаю, через двадцать лет я буду нянчить внуков.

— На обложке книги Плисецкой сказано, что люди делятся на хороших и плохих, и хороших всегда было меньше, это подарок неба. А в Вашей жизни хороших было также меньше?