Почему всегда что-то мешает нам?

Анастасия Анатольевна прикрыла глаза. Голоса поющих слабы, и смысл произносимых ими слов понять невозможно, но - что слова? Господи, спаси! Господи, прости! Господи, научи! Господи, помоги! Господи, помилуй!

"Остановитесь! Куда вы идете? Тонок лед, ну, как вы не понимаете".

Анастасия Анатольевна открыла глаз.

Да, лед тонок, и, если все люди, что толпятся на набережной, спустятся к реке, не будет ни льда, ни людей. Будет трагедия... И виноватым в гибели людей объявят этого продрогшего милиционера, что вместе со всеми уйдет под лед. Еще и детей его лишат пенсии.

Анастасии Анатольевне и милиционера было жаль, и досадно, что мысли о нем, земном, мешают думать о вечном.

Лужайка зашевелилась, и группка людей нестройно направилась к берегу. Впереди в голубом одеянии шел - кто? Поп? Священник? Как его именовать? Ну, ничего же не знаю, - сама себе изумилась Анастасия Анатольевна, - и был он с непокрытой головой. Господи, в такой-то мороз, ведь градусов двадцать пять есть, сквозь шубу пробирает. Хорошо им было там, в пустыне, в земле благодатной, солнечным светом обласканной, но тут, на российском морозе битый час простоять с непокрытой головой - да кому ж это нужно? Господи, да неужели тебе нужна не верность наших душ, а абсурдные атрибуты?

Худенькая женщина в стареньком пальтишке шла мимо к берегу. Анастасия Анатольевна спросила: "Вы воду набирали?"

- Нет, я посуду не взяла, - остановилась женщина. Голос у нее был глуховат, низок, словно по ошибке попал не в то тело. - А вы?

- Я тоже не взяла. Не сообразила. Я хочу понять, зачем ее берут.

- Но, говорят, она полезна.

- Я согласна. Но что можно сделать одной баночкой? На сколько ее хватит?

- Но она, говорят, целительная.

- Да? В церкви - я понимаю - там она в серебряной посуде. Но здесь? Та же, что у нас дома, в водопроводе.