— Вот, гляди, Иван Никитич, — бабушка Анна повернулась в угол, где висела икона, и перекрестилась. — Перед богом клянусь, не было ее.

— И того хуже. Я что велел? Без спросу никому не отлучаться из дому. Забыли?! Видали, дома ее не было! А где была, я спрашиваю? Выходит, ночью таскалась где-то с деповскими кобелями. Вон отсюда! Мне в доме суки не надо!

Надя ничего не ответила, только, чтоб не разрыдаться, крепко закусила губу.

— Иван Никитич, за что же ты ее позоришь? — заплакала бабушка Анна.

Надя обняла ее.

— Не плачь, бабуня. Пойдем.

— Ты хоть свою дочку, Иван Никитич, вспомни, Иринушку, да подумай, если бы вот так о ней кто сказал, как ты о Наде...

— А еще старый человек, — гневно бросила Надя и, взяв бабушку под руку, повела ее к своей комнате.

— Не тебе меня учить! — рявкнул Стрюков. — Собирайтесь, чтоб завтра и духу вашего в моем доме не было. И духу чтоб не было!

— Твоя сила, твоя и воля, — вытирая слезы, отозвалась бабушка Анна. — Только грех тебе, Иван Никитич, грех. Я в твоем доме не один год спину гнула да угождала, и Надя тоже. Отольются тебе наши слезы сиротские, отольются, Иван Никитич, попомнишь тогда мое слово.

Стрюков решительно махнул рукой.

— А ну, хватит языком трепать. Не уйдете сами, велю завтра вышвырнуть на улицу, ко псам собачьим. — Он повернулся к маячившему у сенных дверей Василию. — Слыхал, Василий? С тебя спрос будет.

Василий молча шевельнул губами и кивнул головой.

— Спасибо и на том, — горестно сказала бабушка Анна. — Значит, и доброго слова не заслужили.

— Сами себя вините, — бросил Стрюков.

Бабушка Анна и Надя ушли в свою комнату.

Стрюков хмуро взглянул на Василия.

— Ну, а ты чего торчишь здесь? Кто тебя сюда звал? Твое место — где?

— Иван Никитич, там Коняхин ломится, — топчась на месте, несмело заговорил Василий.