— В шею, всех гони в шею! — крикнул Стрюков. — Коняхины, Моняхины! Я тебе что приказывал насчет ночного времени? Никого со двора, ни во двор! Или мое слово не закон? Может, я уже не хозяин в своем доме? Может, думаешь, тебе здесь депо? Так я скоро научу, я скоро укажу, что и как.

Василию не раз доводилось видеть хозяина сердитым, но в таком гневе он видел Стрюкова впервые. Пятясь назад, Василий несмело проговорил:

— Так я, Иван Никитич, ничего. Я-то все, конечно, и ваше слово блюду... Я же не сам по себе взошел... Коняхин-то ломится, к вам спосылает, дело, говорит, большое. И грозится он. Скажи, говорит, Ивану Никитичу: беда, мол, будет, коли я не пущу его и вы сегодня не повидаетесь. Вот так оно, как на духу. Я говорю ему: не велено, а он грозится. Так что, как вы скажете, так оно и будет. Мы все понимаем. Я завсегда — как ваша воля.

— Чего ему приспичило? — немного поуспокоившись, спросил Стрюков.

— Не знаю, — ответил Василий. — Мне не сказывал. Говорит: не твое холуйское дело.

Стрюков, пройдя по комнате, остановился перед Василием.

— Иди зови.

И когда Василий затопал по коридору, добавил:

— Скажи, пускай минутку там подождет, во дворе. Я сам скричу. Иди. Да смотри у меня...

Едва затихли шаги Василия и хлопнула наружная дверь, Стрюков заспешил в подклеть, замкнул замок, отнес ларец в кабинет и, вернувшись в прихожую, взглянул на икону, истово перекрестился и зашептал:

— Огради нас, господи, силою честного и животворящего твоего креста и сохрани нас, господи, от всякого зла. Аминь!

Шепча молитву, он старательно перекрестил все двери и окна прихожей.

Глава вторая

— Василий! — крикнул он, приоткрыв сенную дверь. — Где там Егорыч? Пускай!

Послышались торопливые шаги, и в прихожую вбежал Коняхин, приказчик Стрюкова.

— Ты что это, Егорыч, ночью надумал людей поднимать? — хмуро спросил хозяин и так взглянул на Коняхина, словно окатил холодной водой.