Глаза Гарри наливаются кровью. Он страшен в гневе. Звенят бокалы, падающие со стойки. Мы подхватываем Гарри под руки и ведем к выходу. Бармен несет за нами докторский саквояж.

-- Ума не приложу, отчего он так напивается? -- говорит бармен.

-- Я знал одного бармена, который разорился оттого, что много думал,-- саркастически замечает мой Друг (пять порций "Драй мартини" продолжают мягко взрываться в глубине его мозга).

Мы везем Гарри домой к его беременной красавице жене, которая уже, наверное, отутюжила его докторский халат и сейчас вяжет чулочки для будущего малыша. Скоро на свет появится еще один индеец -- еще один слабенький побег на поверженном дереве.

Мы везем Гарри по ночному городу. Мы проезжаем мимо автовигвама индейца, с которым поссорились днем. Все восемь восьмых его личной земли свободны, и над автобусной двустворчатой дверью горит электрическая лампочка. А как же?! Двадцатый век есть двадцатый век!

НЕДОБИТЫЕ

Когда я подходил к этому дому, мне вспомнилось, как бывалый старшина учил нас, еще не обстрелянных солдат. С силой бей по двери фашистского бункера ногой, наставлял нас старшина, и в распахнувшийся проем -- ручную гранату. После взрыва -- снова к двери. Веером из автомата. Длинной очередью от стены до стены. После этого, кто в живых останется, поднимут руки и будут гуськом выходить из бункера...

Домик и в самом деле чем-то напоминает бункер: приземистый, с плоской крышей, единственное окно глухо прикрыто жалюзи. В косяке стальной двери -светящийся электронный зрачок. Я поискал глазами кнопку и не нашел. В голове снова мелькнуло: ногой по двери и резким махом гранату... Но ведь сейчас не январь сорок второго, а май шестьдесят девятого, и я не под Мценском, а в штате Вирджиния, в городе Арлингтоне, у дома ь 2507, на улице Норт Франклин Роуд.

Таким образом, тактическая инициатива оставалась за ними: захотят -откроют дверь, захотят -- не откроют.