В тот вечер Грюнфельд допоздна засиделся у байзицера Макса Танненбаума; два старых друга судили-рядили, как поступить и что ответить уполномоченному из Баку.

— Ладно уж, колония не обеднеет. А за то, что уважительно к немцам отнесся да доносчика выставил, я думаю, можно будет постараться помочь ему, — сказал Танненбаум.

— Ты так считаешь? — спросил Грюнфельд.

— Да и ты, между прочим, тоже так считаешь.

Через день к дому мэрии подкатывали телеги. Молчаливые мужики относили в склад Грюнфельда мешки с мукой. У весов стояла Марта.

— А как вы все это будете вывозить? Не боитесь? Кругом разбойники.

— Ничего, главное сделано. Как-нибудь вывезем, — весело отвечал Песковский. — Я всегда знал, что немцы народ, с которым можно договориться. Кроме того, посмотрите, какие со мной молодцы!

Марта уговорила отца отпустить ее с обозом до станции — показать ногу фельдшеру. По дороге приглядывалась к статному, уверенному в себе русскому. Раньше о революционерах только слышала да читала. Теперь первый раз увидела.

Этот русский комиссар был ладно скроен, имел белые-белые зубы, живые глаза да сильные, видно по всему, руки. Взглянул бы хоть раз, что ли, что ему стоит?

Но Песковский был поглощен заботой об обозе. Он приехал с пятью дюжими, хорошо вооруженными военморами, но понимал, как малы будут силы, если налетит одна из банд, скрывающихся в ближних лесах. Поэтому Арсений торопил обоз, надеясь засветло добраться до станции. Ехал он на лошадке, какую в любом другом краю приняли бы за пони и которая, без сомнения, восходила какой-то дальней своей линией к ослу, ибо упрямством превосходила всех известных Песковскому лошадей.

Когда вдали показалась станция, Марта попросила возчика остановить телегу, подошла к Песковскому, взялась за стремя, посмотрела снизу вверх. Арсений лихо спрыгнул:

— Вы что-нибудь хотите сказать?