Словно отвечая мыслям Марты, на улице показался Альберт Александрович Грюнфельд. Он был по колено в грязи, но не обращал на это внимания. Шел высокий и гордый, как бы говоря всем видом, что нет на свете такой силы, которая могла бы вывести его из душевного равновесия, что спокойствием и благоразумием своим он готов помочь этим несчастным людям найти выход из положения, в которое они сами себя поставили.

Грюнфельд имел свой взгляд на понятия «справедливость», «частная собственность», «трудовая повинность», ему, немцу, не нравилось, что в колонии появились большевики и что колонию заставляют жить по новым законам. Он не одобрял выбора дочери и старался делать вид, что и внук ему не так близок, как был бы, если бы... Впрочем, на эту тему говорил с дочерью только раз в жизни, когда она попросила разрешения выйти замуж за русского комиссара. Он предупредил ее, чем это может кончиться, он словно предвидел, что наступит такой вот предрассветный час.

При всем том Песковский был мужем его единственной дочери и отцом единственного внука. Грюнфельд говорил себе, что делает только то, что обязан сделать как отец и дед. Кто еще, кроме него, может встать на защиту, нет, не Песковского, его не спасти, на защиту внука? Альберт Александрович знал, кто такой Ага Киши, знал его неуправляемый нрав. От него можно было ждать всего или, точнее, неизвестно что можно было ждать; все зависело от того, что взбредет ему в голову. Может помиловать, может всадить пулю и в Песковского и в него, старика, — зачем защищаешь нечестивца?

— Что надо, даи

— Там моя дочь и внук, прикажи отпустить их, здесь мужской разговор. Прикажи отпустить, — спокойно, глядя в упор на главаря, произнес Грюнфельд. Сейчас, рядом с Ага Киши, сидевшим на приземистой лошадке, Грюнфельд казался еще длиннее, чем был на самом деле, ему не надо было задирать голову, чтобы смотреть предводителю в глаза. Задумался Ага Киши и, решив, что не женское и не детское будет сейчас дело, распорядился отпустить мать с ребенком.