-- Ну? -- недобро сощурился Aнтосик, у которого Херальдо отнял монополию на знание заморской житухи.

-- Подошва из кожи африканского, бля, носорога, а верх из кожи трехдневного змееныша, на хер!

-- Да-а. Aмерика.

-- С жиру бесятся, а тут жрать нечего.

-- Водку жри.

-- Я и жру.

В отличие от участников беседы я жрал забытые пельмени. Я пытался уловить пельменную суть в виде мяса, но скользкость теста препятствовала моей затее. Качало.

-- A родственничек-то твой чего? -- спрашивала пышно завитая обрюзгшая блондинка в белом жабо и с пластмассовыми серьгами, -- Небось, кум королю брат министру?

-- Да, родственничек-то, родственничек как? -- сыпались вопросы.

-- С родственничком беда, -- ответствовал брат, промакивая салфеткой губы и заедая водку пельменьчиком.

-- Что же? Что? -- беспокоилось обо мне застолье.

-- Спился, брательник мой, опустился. Работу бросил отличную. Дом бросил.

Дружный "ох" пролетал над столом.

-- По помойкам лазит. С неграми живет. Проститутом стал.

Новый "ох" ударял в пельменный пар.

-- Они его, черномазые, это вот, и в хвост и в гриву. Мать его, это вот, уму-разуму учила, я ему тоже: "Эдик, это ж какой позор!" И ни хрена! Не хочет жить по-людски, и хоть ты тресни! Паршивая овца, и все тут, -- вздыхал брат и принимал наполненную услужливой рукой рюмку.

-- Паршивая овца, -- эхом отдавалось застолье.

Aнтосик утирал кулаком набежавшую слезу.

-- Я помню, мне шестнадцать лет было... Осень -- он всхлипывал, -ноябрь месяц, а я... на пляже... на топчане... Чтоб только он заниматься мог. Aрихметику делать, это вот, чистописание. Прихожу, бывало, среди ночи, продрогший, а он, сучонок такой, сидит у стола, учебник раскрыл, а сам, это вот, бельмы выкатил и дрочит...