— Доброе утро. Как самочувствие? Что-то вы скверно выглядите.

— Я чувствую себя отвратительно. Меня только что вырвало.

— Вот беда. Спускайся вниз.

— Нет, нет. Я побуду на палубе. Похоже, меня ещё вырвет.

Что можно сделать для него на этой стадии? Ровным счётом ничего!

— Тебе бы надо прилечь.

— Нет! Я здесь останусь.

Вот поди ж ты!

На рассвете ветер стал крепчать, и мы уменьшили парусность, заменили генуэзский стаксель кливером и взяли два рифа на гроте. Постепенно увеличилось волнение моря, и на палубе стало совсем неуютно. В это время мы поравнялись с маяком Лонгшипс и шли с таким расчётом, чтобы обогнуть с юга мыс Лэндс-Энд под прикрытием Вульфа. Потом зюйд-ост возьмётся за нас всерьёз.

Они всё ещё торчали на палубе. Я смотрел снизу на бледные лица в обрамлении тёмной клеенчатой робы. То и дело безжалостный ветер устраивал им солёную купель. Они выглядели ужасно.

— Ну, хватит упрямиться, черти. Спускайтесь.

Чья-то голова, подставленная ветру, повернулась ко мне. Скорбное, серое, апатичное лицо, лишённое всяких красок, мутные зрачки.

— Пожалуй, я пойду вниз.

— Правильно, молодец. Мы тебя уложим на тёплую койку, укутаем.

Он спустился в каюту, второй остался на палубе.

— А ты что?

— Я лучше здесь останусь, меня ещё не тошнило, а там обязательно вырвет.

— Ладно. Замёрз?

— Да. Как собака.

— Промок?

— Только что начало протекать за шиворот.

Я подал ему сухое полотенце, и он обмотал его вокруг шеи, создав надёжную преграду.

Не один час ушёл у нас на то, чтобы обогнуть Лэндс-Энд и буй Рэннелстоун. Этот участок вообще тяжёлый, а когда приходится лавировать против течения, дело затягивается надолго, и сухим из него не выйдешь.

Около полудня задача была решена, можно перевести дух. Тут и погода, словно удовлетворённая проделанной нами работой, смягчилась. Ветер ослаб и несколько сместился, волны последовали его примеру, и в довершение всего, когда мы пошли вверх по Ла-Маншу, появилось солнце.