— А вы хорошо себя чувствуете?

— Господи, конечно, я в полном порядке, только лучше я ещё немного посижу здесь, чем ложиться, не стоит искушать судьбу.

Они уже больше двенадцати часов не покидали кокпита. Лично мне моя койка казалась соблазнительнее всего на свете, но пусть сами решают. И я преспокойно отправился вниз.

В полночь меня одолели угрызения совести — ведь моим товарищам предстоят ещё четыре часа собачьей вахты. Я лежал в тёплом спальном мешке, и качающиеся в открытом люке звёзды как-то особенно холодно мерцали на чёрном как сажа небе. Правда, в каюте темно и тесно, но зато так уютно… Нет, я должен хотя бы сделать вид.

— Эй, черти, вы всё ещё там, на палубе?

— Ага, мы здесь.

— Хотите, поменяемся вахтами, чтобы вы могли вздремнуть?

— Да нет, мы не устали. Я так совсем не хочу спускаться.

— И я тоже.

— Ну ладно, ваше дело. Какие-нибудь суда ходят?

— Ничего такого, чтобы стоило беспокоиться.

— Крикните, если что, а в четыре часа непременно меня разбудите.

— Есть. Будет сделано. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Мысль о тёплой койке с возмутительной лёгкостью взяла верх над чувством вины. Моя совесть (гм…) услужливо подсказала мне, что, если они себя скверно чувствуют, им на палубе будет лучше, чем в каюте. Сам я дважды испытал морскую болезнь: раз — когда был коком на шхуне, второй раз — когда в прошлом году выходил из Испании. Если ты один на маленьком судне, жестокая необходимость помогает справиться с болезнью — хочешь не хочешь, надо брать себя в руки и работать. На шхуне мне помогал пошевеливаться башмак сердитого плечистого боцмана — превосходнейшее лекарство.

— Восемь склянок, тихо и ясно.

Я высунулся из люка и увидел, что им совсем не хорошо.