Когда остались они дома втроем, без чужих, и лошадиный топот римской стражи затих в направлении торжища, Марфа разбудила Лазаря ужинать. Он поднялся с постели, и при свете подсвечника обе сестры радостно вскрикнули, увидев изменившееся его ли* цо. Остекленевший взгляд, от которого глаза казались неприятными и отсутствующими, исчез; хотя и мрачный, взгляд был теперь осмыслен, как у каждого человека в здравом рассудке; былую улыбку сменила недовольная гримаса, губы были поджаты, брови нахмурены.

Сестры всплеснули руками, а Марфа вскричала:

— Лазарь, теперь и ты стал, как все! Учитель изгнал из тебя дьявола!

Брат обводил комнату взглядом, словно видел ее впервые.

— Отчего ты озираешь наш дом, будто гость? И не поведаешь нам разве, видел ли ты царствие небесное, о коем вещает Учитель? Ведь что бы ты ни узнал, всем нам суждено узнать это в час, когда предстанем перед господом. Говори же и не омрачай нашей радости! — сказала Мария.

— Я голоден. — Лазарь сел за стол и хмуро потупился.

Марфа принесла хлеба, маслин, финики и вино, и Лазарь алчно набросился на еду. Щеки его раздувались, а когда он отпил из кувшина, на них выступил румянец. Глаза его жадно озирали стол, словно он опасался, как бы у него чего не отняли.

Сестры обменивались встревоженными взглядами, и обе отгоняли от себя мысль о том, что брат стал им еще более чужим, чем прежде. Со страхом наблюдали они за суровым, тяжелым выражением его изменившегося лица.

Терзаясь возникшей меж ними отчужденностью, Марфа настойчиво повторила вопрос, заданный младшей сестрой.

— Ничего я не видел. Я спал! — отвечал Лазарь, не переставая жевать. А когда насытился в гнетущем молчании, неожиданно спросил: — Где он сейчас? Все еще в Вифании?