— Ты про Учителя? Он ушел на закате солнца, — сказала Мария.

— Он совершил надо мной сие, он!

— Он отнял тебя у смерти и изгнал из тебя злого духа. Он Христос, и народ пойдет за ним.

Лазарь ничего не ответил. Встал из-за стола и выглянул в окно. Выщербленный месяц рисовал золотистые узоры по краям плоских крыш. С яхонтового неба серебряным дождем низвергался стрекот тысяч кузнечиков. Город затаился, примолк.

— Поскорей бы рассвело, мне хочется посмотреть на город, — промолвил Лазарь словно себе самому.

— Разве не видел ты его, Лазарь? Ты, кроме него, нигде и не бывал.

— Я хочу взглянуть на него заново.

— Понесешь вдове хлеб и посмотришь. Но что нового увидишь ты? Завтра придет торговец покупать наше тканье. Тебе следует быть дома, чтобы предостеречь нас, если он вздумает нас надуть.

— Мы еще поразмыслим, станем продавать ему или нет. Торговцы всегда надувают вас.

Марфа с Марией переглянулись, удивленные тем, что брат проявил интерес к предстоящей сделке. В их сердцах затеплилась надежда, что отныне он станет им заступником и советчиком, как мужчина, наделенный разумом.

— А у тебя, оказывается, уйма веснушек, Мария, — вдруг сказал он, вглядываясь в сестру. — А у Марфы нос кривоват. Как я раньше не замечал? — И он по-братски насмешливо улыбнулся. А затем вошел в комнату, где стояли ткацкие станы и лежало тканье, осмотрел его, как j бы оценивая его достоинства.

Удивленные сестры следовали за ним, и он осведомился, сколько торговцы платят им за хитоны, пояса и плащаницы и по каким ценам продают потом на торжище.

В ту ночь Марфа и Мария уснули столь же обрадованные, сколь и смущенные неотступной мыслью о том, что за стеной, отделяющей их комнату от комнаты Лазаря, спит не единоутробный брат их, а незнакомый путник, неведомо откуда пришедший в их дом…