— Он хочет помрачить мой рассудок! — вопил Лаэарь и, сняв с себя верхнюю одежду, от которой оторвал воротник, зашвырнул ее в угол.

Тщетно пытались сестры понять, что с ним. Лазарь заявил, что откроет лавку и не позволит им пойти в Иерусалим, но они не покорились и пошли вместе с многими иудеями, желавшими увидеть это зрелище, ибо от Вифании до Иерусалима всего пятнадцать стадий.

Дорогой Марии вспомнились слова Иисуса, услышанные ею в доме Симона-прокаженного, что иной раз врагами человека становятся его близкие, и она пересказала эти слова сестре. «Так случилось и с нашим братом», — добавила она, потому что особенно мучилась отчужденностью Лазаря и боялась за него.

— Разве прежнее его слабоумие не лучше рассудка, возвращенного ему Учителем? Наш брат был сердечен и добр, теперь же суров и злобен. Быть может, томится, вспоминая о том, каким был раньше! — проговорила Марфа, и Мария не знала, что сказать в ответ.

В шестом часу пополудни небо со стороны Иерусалима потемнело, заходила ходуном земля, хлынул ливень, и вместе с ливнем ветер принес пески пустыни.

Красными стали городские крыши, опустевшее торжище перед синагогой потонуло в потоках мутной воды. А когда гроза отгремела и из-за низких голых холмов солнце залило Вифанию и окрестности зловещим светом, в котором было что-то сверхъестественное, стали возвращаться те, кто ходил в Иерусалим, и были они мокрые, забрызганные грязью и испуганные. Некоторые, проходя по пути домой через торжище, били себя в грудь и с ужасом рассказывали о происшедшем на Голгофе. Однако Лазарь был так поглощен вымокшими поясами, хитонами и плащаницами, что не удостоил эти рассказы вниманием. Он запер лавку, недовольный выручкой, поскольку гроза отпугнула и без того немногочисленных покупателей, пошел домой и застал там Марфу и Марию — плачущих, в траурных одеяниях, в которых недавно они хоронили его.

Раздраженный и злой, переступил он порог, и, завидев его, сестры зарыдали еще пуще. Мария порывисто обняла брата и, рыдая, воскликнула: