За исключением меня, все считали, что все в порядке. Это напоминало великолепную сцену: "Ночь в Опере", братья Маркс и все возрастающая толпа сгрудились в тесной корабельной каюте, бросив все свои дела.

Несомненно, что никто, кроме меня, кажется не замечает лужи крови на полу. Эти люди очень хладнокровны.

Офелия склонилась над умывальником. С чувством собственного превосходства она что-то смывает в раковине. Какой-то листок бумаги с посланием. Буквы расплылись. Можно побожиться, что у тупицы - мексиканки смоются пятна, а текст останется нетронутым.

- Не хотите ли вы оставить это и вымыть плитку на полу? - спросил я её.

Но она довольствовалась лишь безразличным взглядом в мою сторону и продолжила с остервенением тереть листок бумаги. Что может быть приятней для этой примитивной замарашки? Платят ей немного.

Доктор Эрнст склонился над посланием.

- Потрясающе, - прошептал он.

- Разумеется, - подтвердил Ирвин Гольд.

Он обошел труп, вежливо уклонился от меня , разместился перед унитазом, расстегнул ширинку и шумно пустил струю. Потрясенный, я не мог оторваться от этого зрелища. Размер его инструмента был невероятен. Дуло 45 калибра с рукояткой от 22-го.

Какой может быть реакция присутствующих на столь естественное отправление нужды на публике? Джоан с доктором Эрнстом тихо перешептывались, склонившись друг к другу. Офелия все ещё трет листок бумаги. Убитая женщина все ещё истекает кровью. По-видимому, я один заметил неприличное поведение Ирвина.

- Надеюсь, вы не ведете себя подобным образом при Нике! - сказал я ему.

Он спокойно убрал в штаны предмет своей гордости.

- А почему бы и нет? Он крепкий умный парень, хорошо воспитанный и уравновешенный. Новая раса, Хаббен, способная смотреть реальности в лицо. Если Америка когда-либо обретет свою душу, то только благодаря молодым людям вроде него...

Я возмущенно прервал его разглагольствования.