Тимофей был доволен, что, не колеблясь, исправил свою ошибку. Правда, это могло произвести неблагоприятное впечатление на рядового, если тот не умен. Но вопрос был принципиальный: Тимофею только недавно исполнилось двадцать; полутонов он не признавал - мир для него был черно-белым; отчетливо расчерченным на правду и ложь, на хорошее и плохое; компромиссы были уделом слабых; а он, Тимофей Егоров, сильный и прямой человек, мог поступать только правильно и хорошо; он себе не позволял ошибок, а если они случались, не спускал и не прощал их; и был убежден, что эта беспощадность к самому себе позволяет ему и к другим относиться требовательно и без снисхождения. Потому что и другие - все, каждый - должны стремиться только к хорошему и делать свое дело добросовестно.

- Как тебя зовут? - спросил Тимофей.

- Гера. Герман Залогин, - охотно ответил парнишка и сразу как-то оживился. Видно, немцы не выходили у него из головы, и он готов был что угодно делать и говорить, только бы не ждать молча, сложив руки. Страх снова начал овладевать им; он проступал наружу краснотой. Кожа у него была какая-то прозрачная, словно из чистого парафина. Краснота подступала к ней изнутри, но дальше ей ходу не было, и потому казалось, что лицо Геры темнеет, обугливается.

- С Гольцовской заставы, - добавил он.

- Это ты за сегодняшний день километров двадцать уже отмахал? - усмехнулся Тимофей.

- Больше, товарищ комод!

"Комод", почти не отличимое на слух от "комотд" - командир отделения, - было обычным обращением у красноармейцев, если поблизости находились только свои.

- В десять мы уже держались на заставе. А потом он подвез тяжелые минометы да как почал садить - одну к одной. Может, слышали, товарищ комод: скрежещут оте мины - ну прямо душа вон. У меня одной миной и "максимку" и обоих номеров положил. Я чего уберегся: меня щитком по кумполу хлопнуло, как его сорвало; хорошо - не осколком. Ну, оклемался помалу. Ну, кругом ни души. Ну, я и почесал к своим.