Как ни странно, Женю почти не раздражал этот словесный понос. Ильясов шел рядом с Софи, и ему нравилось, что он узнает город именно с нею – несмотря ни на что. Она говорила о зданиях в стиле модерн, она нашла Дом разрисованных камней, и с ней было хорошо подниматься на старом ажурном лифте Санта-Жушта, возносившем путешественников на холм. Здесь Софи долго стояла у витрины магазинчика, рассматривая льняные скатерти и керамику, и наконец Ильясов затащил ее внутрь и заставил купить понравившееся, сказав, что сам будет эту вазочку таскать. И таскал – вместо портфеля, вот оно, пионерское детство, снова! Лиссабон поворачивался разными боками, показывал лучшее, неохотно делился скрытым, только Женьку не покидало ощущение, что без Софи он увидел бы совершенно другой город.

Часам к семи путешественники выдохлись. День получился длинный, и естественно, что силы иссякли. Поужинали на какой-то пешеходной улице, названия которой Женя не запомнил, ели пирожные из обширного меню, ткнув наугад, и запивали отличным кофе, а потом возвратились в отель. Машинка бежала по шоссе ладно и гладко, Ильясов не гнал ее, да и торопиться было некуда. Ночь надвигалась, обрастала огнями на суше и в море, и вечерние рестораны становились все многолюднее, а пляж – все пустыннее. Знаменитое казино Эшторила сверкало огнями, заманивая доверчивых игроков в свои сети.

– Я так устала, – пожаловалась Софи, когда выгрузились у отеля и Вася с Люсей утопали наверх. – Боюсь, засну прямо в душе.

«Если бы ты была русской девушкой, – подумал Ильясов, – я бы уже все про тебя знал. Я знал бы, как ты думаешь и хотя бы приблизительно – что ты хочешь; ты дала бы мне это понять, а если играла бы в простую дружбу или чистосердечно со мной дружила, как Ольга, я тоже это понял бы. Мне не приходилось бы смотреть на тебя вот так, в сумерках, и гадать: эти слова насчет душа – приглашение или просто фраза, брошенная потому, что я для тебя… не опасен? Будь ты русской девушкой, я знал бы, как тебе ответить».