– Я иду купаться, – сказала рядом Софи, – пойдешь со мной?

Женя приподнял голову: Софи стояла, приложив ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в морскую даль, и солнечные лучи обрисовывали ее фигурку, как на картине какого-нибудь мастера эпохи Ренессанса. Почему-то Ильясов никак не мог вспомнить ни одного подходящего имени.

Никакой ретуши. Никогда. Все как есть.

– Идем, – сказал он, поднимаясь. – Конечно, поплаваем, Софи.

Океан сердито плеснул навстречу длинной волной, но это была неопасная волна, и та, что шла следом, тоже ничем не угрожала, скорее приглашала сыграть – вот давай, проплыви со мной и сквозь меня, если сможешь. Свои модные очки-«хамелеоны» Женька оставил на лежаке, а потому нырнул, не опасаясь, и открыл под водой глаза, и увидел песок, и юркие золотые блики, и даже нырнувшую Софи, которая казалась русалкой в призрачном водяном свете.

Они плавали долго, заплыли подальше, лежали на спинах, и океан дышал под ними размеренно и доброжелательно, поверив, видимо, что эти двое ничем ему не угрожают – а значит, можно под ними и подышать немного.

– Рай, – сказала Софи, – просто рай.

– Будет, когда вечером портвейну выпьем, – мечтательно протянул Ильясов.

– О, русское пьянство! – оживилась она.

– Боишься?

– Конечно! Ты напьешься и станешь буянить, и потом нам придется заплатить в гостинице огромный штраф!

– Это ты читала анекдоты в Сети? – поинтересовался Женька, когда они уже погребли к берегу.

– Это к нам в прошлом году в Шербур привозили русскую группу, – бесхитростно объяснила Софи. – И они вели себя… не очень скромно.

– Не очень скромно – в переводе с французского это означает, что Шербур потом пришлось отстраивать заново? – Он уже научился отслеживать ее словесные выкрутасы, а Софи, кажется, нравилось, что он ее так разоблачает. Это было вроде негласной игры, понятной только им двоим.