Путь на фронт оказался извилистым.

Многолюдная посадка на пароход. Кроме минометчиков уезжали выпускники стрелкового и пулеметного батальонов. Среди них много местных — внушительная толпа провожающих галдела возле пристани. Слышались женские вопли. Пьяный скандал перешел в драку. Кто-то, оступясь, свалился в воду. Кого-то спихнули.

Минометчики, собравшись по компаниям, скинулись выпить на прощанье. С “командой” — хорошо и тепло, но водка в горло не пошла... Остался трезв — мою долю с удовольствием принял “вологодчик”.

На борту запели, берег подхватил: “Прощай, любимый город!” Пароход завыл-загудел. Под частые гудки исчезала “декорация к спектаклю на темы русских сказок” — так, по крайней мере, сообщали об этом городе в путеводителе по русскому Северу.

Пропади пропадом училище и Устюг! “Отвяжись худая жизнь, привяжись хорошая!” — полагалось шапку под ноги. Новенькую пилотку кидать на грязную палубу жалко. Держа в руке, попросил:

— Привяжись хорошая.

До Котласа простоял на носу парохода. Ветерок навстречу, если б не на все крючки застегнутая шинель, был бы прохладным, а так — приятно бодрил.

Шинели выдали красивого голубого отлива, но красноармейского покроя и без погон. Я еще не знал, что на переднем крае нет ничего более неподходящего, чем комсоставская шинель — двубортная, на пуговицах, с ушитой спиной и разрезом сзади от пояса, и нет ничего более удобного, чем просторная шинель рядового. Отстегнув хлястик, в нее завернувшись, можно спать хоть на улице — не зимой, конечно. Главное преимущество красноармейской шинели:

в пехотном бою командир не должен выделяться, становясь заманчивой целью.