Одели во все новое. Но: сапоги — кирза, полевая сумка — кожзаменитель без полетки для карты. Вместо полевой портупеи на оба плеча — обыкновенный поясной ремень. Никаких синих диагоналевых бриджей с кантом и суконных гимнастерок — хлопчатобумажная летняя форма. Разве что воротнички по-новому — стойкой.

После курсантских мук так хотелось блеска! Доказательство, что мы командиры, — штамп в красноармейских курсантских книжках: “лейтенант” и номер приказа Архангельского военного округа.

Повальный плач, каким нас провожали, напугал. Нас отпевали, словно мы были кораблем мертвецов...

Прошлым годом я уезжал от родителей в армию без слез и истерик. На трезвую голову. Дома обнялся с мамой. На железной дороге — с отцом. Товарняком до поселка, где военкомат. Думал, сразу на фронт, оказалось — в училище.

Уход на войну — дело чести. Родители гордились: единственный сын на фронте и офицер. Отец, вольноопределяющийся железнодорожных войск в Первую мировую войну, на конвертах писем сыну на фронт, помимо номера полевой почты, будет подчеркнуто выводить старомодное и гордое: “Действующая армия”. Как они тосковали, понял из маминого письма: в день, когда я уехал, к ним в комнату явилась белая собачка и стала жить. Они восприняли ее душой сына, явившейся в утешение...

Я бездумно глядел на неприютные берега Северной Двины. Подмытая ель... Стайка уток... Зависшая над пароходом чайка...

В Котласе пересадка. В товарных вагонах (теплушках) двухэтажные дощатые нары. Мы покрыли их соломой и застелили плащ-палатками. Вагоны в обиходе именовались: “Сорок человек — восемь лошадей”. Вместимость (или — или) установлена еще в царское время.

Расстояние до Кирова медленно сокращалось — колеса нехотя выстукивали: “Фронт, фронт...”

После Кирова скорости не прибавилось. Эшелон то и дело стоял, пропуская других. День. Второй. Третий...

Проснувшись посреди ночи, понял: какая-то значительная станция. Вдоль состава двигалось черное пятно — смазчик. Звонко постукивал молоток по колесным ободьям. Присвечивая фонариком, смазчик проверял буксы.