Ничего, однако, на свете нет совершенно определённого. Если любишь человека или животного, то тебя тянут крепкие нити обратно к объекту любви, а руки, которые тянут эти нити, - твои собственные. Но теперь любить уж было поздновато.

Я стал спускаться по косогору к огням дома. В темноте ночь казалась ещё более бурной, чем это было в сумерках. Дождь, налетавший со шквалом с моря, бил и хлестал мне в лицо. Начинался прилив, и был слышен рёв и шипенье громадных волн, ухающих на пляже за домом. Обстановка была довольно подходящей для прощания надолго, прощанья не только лично моего, но в разной степени всех тех, кто писал мне и принимал близко к сердцу не только мою небольшую и незначительную трагедию, так как они связывали это, возможно, с чем-то гораздо большим в своей собственной жизни. Это был, в конечном итоге, конец эры, и она воспринимается в большей или меньшей степени как шок для любого живущего на свете человека. Для этих людей моя собственная несостоятельность была как бы символом их возможностей. Если я нарушил свой образ жизни, такой, как они представляли его себе, то я как бы подвёл их, и их жизнь тоже нарушится. Я никак не пойму, как я обрёл этунежеланную ответственность, как не могу понять, почему мой первый рассказ о Камусфеарне "Кольцо светлой воды" затронул какую-то неосознанную потребность в тех, кто читал его. Для меня это был не более чем личный дневник, дневник нескольких лет значительного счастья и некоторых бед, и конечно же это не отчёт великого или выдающегося человека, судьбу которого так близко принимают к сердцу другие люди в такой степени, что разделяют мою горечь по поводу отъезда из Камусфеарны.