С ветрочётом и расчётной линейкой Андрей теперь работал, как заправский штурман. Он помогал в мастерских ремонтировать самолёты, заменяя моториста. Командир эскадрильи не мог надивиться такой подвижнической прилежности молодого курсанта, проникаясь к нему невольной симпатией. «Неудача всегда мобилизует человека», — думал он, любуясь, как Клинков старательно контрил тросы растяжек.

Однако обстоятельства складывались не в пользу Андрея — член медицинской комиссии, врач-невропатолог, пока не давал своего окончательного заключения. Андрей не спал ночами, с ужасом представляя ту минуту, когда ему сообщат об отчислении из школы. С новой, исступленной энергией наваливался он на учебники, на работу в мастерских.

Боясь разочаровать друзей, Андрей перестал отвечать на письма. Даже Марусе не ответил, не хотел кривить душой, в родной дом отделался скупой открыткой. Можно было любить девушку, товарищей, цветы, музыку, но как было не любить самолёты, птиц, облака и всё, что летает! Андрей завидовал даже бумажке, поднятой вихрем на высоту, мысленно летя с ней над аэродромом, над выгнутыми крышами ангаров, над синей степью, над бегущей к морю речкой Качей. Он болезненно скрывал от всех эту свою странную, ни на что непохожую любовь. Летать он готов был с утра до ночи, хоть круглые сутки не садясь на землю. Эта одержимость переходила в заболевание, в тоску по небу.

И бывает же такая удача! После долгого перерыва ему неслыханно повезло. Во-первых, он нашёл на аэродроме конскую подкову, как известно, верную примету счастья. Во-вторых, — бейте в бубны! — командир эскадрильи предложил ему, рядовому курсанту, сопровождать его на бомбёжку морских кораблей.

Не приказал, а именно предложил.

— Клинков, не хотите ли слетать со мной вместо летнаба? (Командир эскадрильи хотел немного поддержать Андрея). Ну как?

И не дожидаясь ответа, стал объяснять ему боевую задачу. Черноморская эскадра вышла для учений в открытое море.