— И куда тебя, дьявола, выдуло так? — смеялся такими же, как и у сына, серыми глазами счастливый отец.

И вот Андрей в родной комнатушке, побеленной, с тем же столом и знакомым скрипом стульев! Совсем не верится, что это он на самолёте поднимался за облака. Он всё тот же маленький Андрюня, который становился на стул, чтобы разыскать на комоде ножницы. А теперь комод еле-еле достаёт его груди.

Отец наспех хватил стакан чаю.

— Гуляй тут, а мне пора, гудки прогудели!

Мать делилась поселковскими новостями:

— Маруся на втором курсе, учится хорошо-о… Часто в гости заходит.

Андрей смотрел через окно в скудное выцветшее небо, высоко стоявшее над дворами. Здесь, в сдавленных кособоких улочках, рождалась и крепла его любовь к простору и ясной, захватывающей чистоте пространств.

Вечером он встретился с Марусей. Розовая от гордости, в светлом платье, обтягивающем её тонкую, натренированную фигуру, она повела гостя на водную станцию. Ей нравилось, что у него голубые, её любимого цвета, петлички. Андрей, хотя школы и не окончил, чувствовал себя старым, видавшим виды летчиком. Подражая Волку, он разговаривал односложно, отрывистыми фразами.

На привязной пристаньке сторож пристраивал к лодке уключину.

— Добрый вечер, дедушка…

Сторож не отозвался.

— Глухой, громче кричи, — посоветовала Маруся, по-хозяйски входя в сторожку за веслами. — Беру две пары, — крикнула она оттуда.

— Де-едушка!..

— Аю? — Старик оставил лодку.

— Добрый вечер, говорю!

— Добрый, добрый… Што-то не признаю…

— Никиты Клинкова сын.

— Андрюнька!..

— Что же ты шахту-то оставил?

— В инвалиды вышел. Второй год. Из-за баб ушёл…

В поселке знали эту особенность старика — он был закоренелым врагом женщин. В первые годы старик выступал на собраниях, протестуя против равноправия, а потом смирился, но с женщинами разговаривал, как будто оказывал им милость. Увидев с веслами Марусю, сторож нахохлился и без видимой надобности вынул уключину, повертел в пальцах и опять вставил её на место.