Нашла на интернете сайт новых эсхатологов, и ужас охватил. Не по поводу всеобщего накрытия медным тазом по календарю майя, а потому что Макс так легковерно влился в новый бред.
С его-то головой?..
*
Девочкой в Москве Полина тоже была эсхатологом – в том смысле, что боялась не дожить до смены тысячелетий. То есть не то, чтобы конкретно боялась (исключая разве что период, когда мама предостерегала от контактов с маньяком в красной стеганке, который, по слухам, охотился за девочками, но оказалось, что в Ростове-на-Дону), – нет, правильней сказать: мечтала перешагнуть предстоящую человечеству дату-черту, за которой вместо жизни наступит счастье.
Что ж, она не только дожила, хотя попутно занесло в Америку, но почти уже пережила. При этом исчезло даже то счастье, что было. Первый год нового тысячелетия кончается, а “Германа все нет”.
Елку притащила из бейсмента, где весь застенок справа занимали подпольные владения супруга. Спускаясь постирать, туда никогда не заглядывала, а сейчас, сунувшись было в поисках добавочных елочных игрушек, обнаружила, что дверь заперта на ключ. С советской жестянкой, приколоченной для юмора: На объект не входить! Опасно для жизни!..
Елка была как настоящая, но сын захотел живую. Поставила в результате две. Соседи в округе обнесли миллионами лампочек снаружи свои дома и деревья. Сын подбивал приволочь из сарая по снегу раздвижную алюминиевую лестницу, влезть на стеклянную крышу и развернуться в праздничном безумии, нормальном для аборигенов (“Мы же американцы, мама?”), но максимум, на который пошла Полина в смысле экстерьера, было опутать проводами магнолию, которая по ночам призывно светилась на заснеженном откосе перед центральным входом в их стеклянный дом. Люди, которые бросали сравнивающий взгляд из машин, проезжающих внизу по дороге, должны были признать, что и этот дом готов к празднику.