Но к Рождеству муж не вернулся.

Миллениум в прошлом году встречали всей семьей на лыжах в горах Вермонта – именно там, в отеле, откуда Максу было некуда бежать, открылось, что без дури он себе места не находит. В России предаваться расширению сознания, конечно, легче. Может быть, поэтому не возвращается, что прокурил себе мозги в стране эксцессов?

Когда в колледже проходили механизмы защиты, Полине показалось, что она нашла ключик к его внутреннему миру. Компартментализация. Тогда Макс еще выслушивал, хотя уже болтал длинной своей ногой. Она спешила объяснить, что поняла сама. Как от напора противоречивых и даже взаимоисключающих чувств и “опытов”, в сознании, которое впадает в отрицание, происходит их диссоциация, а после заключение в разные отсеки. Типа камеры в тюрьме. “Понимаю, – говорил он, схватывая, как обычно, суть. – Способ организации неприемлемого путем дезинтеграции и изоляции частей. Хочешь сказать, что я в распаде?” – “Нет, но…” – “А тебе в голову не приходило, что тюрьма может восстать? Что мы, разведенные по разным камерам, объяты одним желанием? Снести все на хер стены и перегородки? Уничтожить заебавшую нас тюрьму изнутри?”

Может быть, этим он и занимается в России, восставший ее супруг?

Самоосвобождением?

Обратная сторона этой медали, возможно, героической, – в том, что “Ноль-Первый” встречать приходится не дома, а как нищенка на паперти. В штате Коннектикут у Ляли.

Полтора часа переться за Гудзон.

Лучшая подруга? Возможно, Ляля и стала бы ей – не будь между ними такого сходства. Даже чисто внешнего. Подчеркнутого тем, что Ляля после знакомства с Полиной перекрасилась в блондинку и стала носить ультрамариновые линзы.