Мечтая оставить свое имя на скрижалях, Борис (для снижения Ляля ударяла на “о”), что-то писал, но больше читал, а в основном тянул, как большинство в Америке, компьютерную лямку. На его бурлацкие деньги или нет, но Ляля била баклуши, предаваясь этому намного откровенней, чем Полина (все же сдавшая два курса психологии). При этом Ляля была в курсе всего происходящего не только на Восточном побережье Соединенных Штатов – захолустья, где вынуждена жить – но и в давно оставленной Москве, которая для нее превратилась в центр мироздания.

– А что же Максик? – Ляля чмокает ее мимо, по-парижски. – Всё никак не долетит?

– Билетов не достал.

– Кто, Уж? С его-то связями?

Полина, которой не нравилось, когда мужа называли бизнес-кличкой, пожимает плечами.

– Конечно, – подхватывает Ляля, по-своему толкуя жест неопределенности, – там все сейчас так непредвидимо. Что ты хочешь? Черный передел. Железный питерский чекизм так разворачивается в марше, что Москва, которую мы знали, заплывшая от жира! вполне может дрогнуть и начать сдавать своих людей. Что вообще ему там надо? С такими отступными лично я бы только в Лас-Вегас.

– Какими отступными?

– Но ему же халдеи предложили миллионы. Ау, Полина? Ты со мной?

– Он не игрок.

– Ага! А то не знаем Макса. Но отступные он хоть взял? Или полез в бутылку?

Оставалось хлопать ресницами, как кукла Барби.

Не только Лялей, но и прочим новогодним обществом, которое просто не могло поверить, что жена Ужа не в теме, было истолковано, что Полина “держит удар”, делая бодрую мину при плохой игре, а из доносящихся обрывков получалось, что игра не просто паршивая: нет больше никакой игры. Удален из состава. Аутсайдер. Можно только гадать, кто под него пилил, оттуда ли, отсюда, но факт налицо, что завалили.