Энрике жестом остановил ее.

— Херардо считает, что нет. Если ты видела сегодняшние газеты, то знаешь, как расправляются с налетчиками. Мы все в опасности, а те, кого сцапали, проторчат несколько недель в тюрьме. Мы еще не знаем, какие будут приняты меры: может, начнут процесс, и тогда...

— Но он же ничего не сделал,— пробормотала девушка.

— Я знаю,— ответил Энрике.— Но ему придется доказать это. И они могут ему не поверить.

Глория едва понимала, о чем они говорят.

— Это так опасно?

Энрике тоже брал зубочистки и нервно ломал их.

— Пойми, я не утверждаю, что делэ очень опасное. Но ты сама знаешь, чем это пахнет. Может, его тут же выпустят, может, начнут следствие. А это довольно неприятная штука.

Девушка подавленно слушала его.

— Хоть бы знать, от кого зависит судьба этого дела... Может, отец через своих друзей мог бы чем-нибудь помочь.

— Твой отец? А как ты его уговоришь?

Глория закусила губу.

— Очень просто. Все ему расскажу.

— Все расскажешь? Да ты спятила!

— Или пригрожу скандалом. Ты его не знаешь. Он скорее повесится, чем допустит, чтобы это выплыло наружу.

— А если он не согласится?

Девушка судорожно глотнула.

— Я исполню свою угрозу. Объявлю всем, что я люблю Хайме и что уже полмесяца как отдалась ему.

Рука ее была полна обломков зубочисток, и она швырнула их на пол.

— Послушай, Глория. Что бы ни произошло, ты ко всему должна относиться спокойно. Ты сама понимаешь: то, что ты говоришь, сделать невозможно. Если бы Хайме узнал, он первый запретил бы тебе это. Ты только расстроила бы его, но ничем бы не помогла.

Глория внимательно разглядывала свои руки: белые, нежные, они извивались, как маленькие существа, живущие независимой от нее жизнью.

— Я люблю его,— пробормотала она.

Суарес отвел взгляд.