— Ты где его оставил?

— Представь, не знаю. Если бы я помнил, я бы тебе обязательно сказал. Совсем забыл.

— Здорово напился?

— Кажется, да. На самом деле я...

— А твой двоюродный брат?

— Какой брат?

— Давид.

— А-а, Давид... Не знаю. Я не видел его после полуночи.

Всегда, когда речь заходила о Давиде, Урибе забывал, что это

его брат. Надо было следить за собой; не то сочтут дураком. Давид — юноша с тонкими чувствами. Его бабка и моя мать... Или его бабка и моя бабка. Я совсем запутался.

Кортесар взял револьвер, который лежал на столе.

— Это твой? — спросил он.—Надеюсь, не заряжен.

Он держал револьвер с опаской. Ствол был короткий, на рукоятке перламутровая инкрустация: маленькие розочки.

— Игрушечный,—пояснил Урибе.—Вместо пуль стреляет тряпичными цветочками, фотографиями Неаполя, Везувия и влюбленных парочек.

Урибе снова охватили пьяные угрызения совести, а с ними и желание притворяться, обманывать. Два часа тому назад он оставил в баре трех женщин. Место, куда он их завел, имело два выхода, и он воспользовался одним из них. «Сейчас они уже, наверное, начинают волноваться». Он увидел свое помятое лицо в зеркальце без оправы — они дюжинами валялись по всей комнате. Урибе завоевывал расположение публики. Оп лицедействовал. Кортесар с усталым видом зажег сигарету.

— Луис уже достал права,—сказал он,—теперь ему нужны деньги, чтобы взять напрокат машину.

«Какую машину?» Урибе снова замечтался. Минуту назад в его голове вспыхнул целый фейерверк воспоминаний. Вино. Ссора. Оскорбления Рауля. Он взглянул на часы. Четверть второго. Поздно. Перед обедом надо пройтись.

Он начал собираться. Записка хозяйки, лежавшая на столе, взывала к нему. Он отвел глаза в сторону. Нет. Надо было ответить. Он достал самописку: «Если сеньорита Анна позвонит, скажите ей, что я умер». Он взял булавку и приколол записку к двери.