Позируя перед зеркалом, Урибе высоко поднимал брови, и кожа на лбу, лишенная мускулов, покрывалась бороздками, как при плохо наложенном гриме.

— Я выгляжу старым и грустным,— пробормотал он. И вдруг с яростью швырнул зеркальце на тротуар: асфальт покрылся мириадами крошечных звездочек.

Женщины наклонились, чтобы поднять разбитую оправу.

— Ой, такая красивая...

Урибе, блуждающим взором глядя вокруг, разглагольствовал сам с собою.

— Надо красоваться, блистать... Мне нравятся юпитеры и музыка. И только... противны бабы-гориллы.

Он подошел к самой маленькой и фамильярно похлопал ее по спине.

— Еще где-нибудь открыто?

— Сейчас?

— Да, какой-нибудь бар, кафе... Какое-нибудь место, где был бы народ.

Ему не ответили.

— Здесь поблизости, на Аточе...— наконец сказала одна.

Урибе взял ее под руку.

— Я найду тебе самца, девочка... Получше меня... Честное слово.

Женщины послушно поплелись за ним.

— Знаете, однажды в «Ирландии»...

Они завернули за угол.

Порыв холодного ветра подернул рябью лужи. Редкие прохожие поспешно шагали по тротуарам. Ветер крепчал; день обещал быть дождливым.

* * *

В резком свете обстановка комнаты казалась выгравированной: голые стены светло-серого тона, американский письменный стол с острыми углами, ультрасовременные металлические кресла. Настольная лампа — большой матовый шар. Пепельница, блестящий разрезной нож и прочие письменные принадлежности на столе, казалось, сами излучали свет кроме того, что лился из окна сквозь занавеси. Дону Херонимо, так звали хозяина кабинета, было немногим за пятьдесят, лицо его сплошь состояло из розо-вых шишек, а посреди мясистого подбородка торчал нарост с большую фасолину. За толстыми стеклами роговых очков глядели добродушно-веселые глаза.