Теперь она беспокоилась за оставшихся в Париже родственников, до этого годами не вспоминав о них. Ей не терпелось вновь увидеть людей, которые до сих пор были ей безразличны. Она без умолку говорила о своей модной лавке по улице Сан-Флорентин, о своей квартире, как если бы она жила в ней одна. Бриде чувствовал, что понемногу стал в ее глазах не то что посторонним, но одним из тех существ, с которыми не считаются, поскольку те, если и любят нас, то ничего не могут для нас сделать. И в глубине души он признавал, что у нее есть основания так относиться к нему. Он и в правду не мог ничего для нее сделать. Пока он был на войне и воевал, он защищал свою жену. Теперь он ее больше не защищал. Он не мог сходить вместо нее и вытребовать пропуск, он не мог найти для нее обыкновенной комнаты, ни такси, он не мог послать денег ее родственникам в Париж, ни заняться магазином, он не мог сделать ровным счетом ничего. Она это знала, и постепенно привыкла рассчитывать только на себя.

Он подсел к ней. До сих пор он даже ни намекал о своем желании уехать.

– Послушай, Иоланда. Мне нужно поговорить с тобой серьезно.

Она смотрела на него, казалось, не замечая, что он был серьезней обычного. В зале было людно. Ему пришлось бы говорить шепотом, оглядываясь при каждом слове.

– Пойдем туда, – сказал Бриде, – там нам будет спокойнее.

Иоланда встала. Они пошли и сели рядом в глубине зала.

– Я размышлял всю ночь, – сказал Бриде, – я должен пойти к Бассону.

Иоланда по прежнему молчала. Бриде распалился.